Weekend
Владимир Свердлов-Ашкенази № 25 (1383) 02 Июля 2021 Владимир Свердлов-Ашкенази о силе искусства, шахматах и блаженстве на каторге

В Кишиневе в конце июня прошел X Международный музыкальный фестиваль «И. С. Бах», организованный Органным залом и Культурным Фондом «И. С. Бах». Его участник, знаменитый российский пианист и композитор, лауреат крупнейших международных конкурсов Владимир  Свердлов-Ашкенази  дал эксклюзивное интервью «ЛП».

 

 

«ЛП»: - Владимир, в чем для Вас ценность музыки Баха?

- С Бахом очень своеобразная история соприкосновения: ты ощущаешь невероятную свободу, и одновременно - совершенно несвободен. И это чувство свободы в несвободе совершенно удивительное. На репетиции в Кишиневе я вдруг ощутил: Бах – это блаженство на каторге. Его музыка уникальна и тем, что в ней пианисту ничего не надо искать, ничего не надо выдумывать, не нужно стремиться быть интереснее, эмоциональнее, романтичнее – она просто есть, как первозданность, и ее нужно заполнить своей энергией. Музыка Баха отсекает все лишнее. И это здорово.

«ЛП»: - А каково Ваше восприятие музыки Шопена, которая занимает значительное место в концертной деятельности?

- Это во многом тактильная музыка, которая связана с прикосновением к инструменту. В Шопене очень многое зависит от рояля и взаимоотношений исполнителя с ним. А Бах – это взаимоотношения человека с чем-то совершенно иным. Шопен может пойти, а может не пойти – все  на ощущениях.

«ЛП»: - Каким находите инструмент  в Органном зале?

- Я не в первый раз приезжаю в Кишинев и давно с ним знаком. Изначально неплохой «Steinway», но он уже  нуждается или в значительной реставрации, или в замене. На мой взгляд, государству нужно постараться изыскать возможности и приобрести для Органного зала новый «Steinway». Или  инструмент другой марки, например «Yamaha», а лучше «Fazioli» . Но он дороже.

«ЛП»: - Вы родом из музыкальной семьи: дед  Давид Ашкенази — выдающийся эстрадный пианист, аккомпаниатор и композитор, мать — Елена Ашкенази - пианистка, профессор фортепиано, дядя Владимир Ашкенази — знаменитый пианист и дирижер. А Вам никогда не  хотелось пойти по стопам отца -  шахматиста, гроссмейстера Леонида Свердлова?

- Хотелось. Но папа убил совершенно во мне это желание, потому что к своему делу относится очень серьезно. И  каким-то образом ему удалось внедрить в мое сознание большие сомнения по поводу моей одаренности в шахматах. Я играю как любитель, иногда неплохо. Порой на меня находит большое желание учиться, и тогда накупаю книжки по шахматам.

При этом мое становление как пианиста в Европе происходило под фамилией Свердлов. Как Свердлов я стал лауреатом  Международного музыкального конкурса имени Королевы Елизаветы в Брюсселе в 1999 году. Конкурс считается одним из самых крупных и престижных в мире музыки. И никто представления не имел, что я имею отношение к музыкальной династии Ашкенази. Конкурс судьбоносный для музыкантов, и он дал мне толчок для стремительного роста. И неважно, Гран-при у тебя или шестая премия – это статусного значения не имеет. Главное пройти в финал. Такие  моменты жизни незабываемы.  

«ЛП»: - А фамилия Ашкенази, надо полагать, связана с Вашей композиторской стезей?

- Именно так. Я взял двойную фамилию, чтобы  подчеркнуть два вектора развития: исполнительство и композицию. И как Свердлов-Ашкенази играю уже более  десяти лет. Для меня было важным обозначить принадлежность к династии, так как я очень люблю моего деда Давида Ашкенази. В то же время всегда стремлюсь  идти своим путем.

«ЛП»: - Вы говорили, что считаете деда очень важным человеком в жизни...

- Просто он дал мне больше всего тепла. Вселил  уверенность в себе и выработал правильное отношение к жизни. Когда я был совсем маленьким, он брал меня с собой в гастрольные поездки. 

«ЛП»: - Как с годами меняется Ваше прочтение одного и того же произведения? Композитор открывается глубже?

- У меня все связано с саморазвитием, и это правильно. Но вынужден вас огорчить: на самом деле никакого прочтения произведения нет. Это все разговоры людей около музыки. А для человека внутри речь идет только  о сживании с музыкой. Мы сживаемся с чем-то, и потом то, что из этого получается, окружающие называют прочтением, концепцией, «он хотел сказать то-то...».  А настоящее искусство не имеет никакого выбора – оно просто есть, это «химия» человека с пространством, понимаете? В нем очень много лабиринтов, подводных камней, скрытых историй. Мы же постигаем сокрытое от нас, и это невероятно интересно. 

«ЛП»: - Наверное, это имел в виду один из музыкантов, который сказал,  что для исполнителя гораздо важнее читать то, что написано не в нотах, а между нот?

- Конечно, мы не читаем просто ноты и не играем просто ноты. Мы в них ищем нечто другое. Но, с другой стороны, если можно прочесть просто ноты и их здорово сыграть – в этом тоже есть тайна. Тайна присутствует и в очень простых вещах. При этом я никогда не сяду читать просто ноты. 

«ЛП»: - Вы занимаетесь композицией более десяти лет. Сочинительство оказывает влияние на исполнительство?

- Мне кажется, да. Но не уверен. Наверно, отношение к нотным текстам изменилось. Раньше это были святые постулаты, а сейчас я больше вижу, как композитор писал. И глубже происходит  анализ процесса создания вещи. Но не знаю, как это сказывается на игре. Думаю, что во мне где-то живет все тот же исполнитель, человек, который не занимался композицией.

«ЛП»: - Свои произведения легче играть?

- Сложнее. Потому что это свое и нет святой веры. Иногда хочется что-то изменить, и понимаю, что как у автора у меня есть на это моральное право. Но в этом и большая проблема, так как моральное право мешает. Выходишь, например,  играть Шуберта - там  нет права что-то изменить, и это направляет  пианиста на  верный путь. А если все время тянет подправить, то путь становится сложнее. Заковыристее, так как больше возможностей свернуть. А когда человек это чувствует, ему трудно четко придерживаться выбранной дороги. С одной стороны, со своими сочинениями вроде бы ответственности меньше. А с другой – больше, потому что если ты плохо играешь свое, то подставляешь себя с двух сторон: и как пианист, и как композитор. 

«ЛП»: - Как считаете, в мире классической музыки надо расширять аудиторию? Или пусть ее слушают те, кто понимает?

- Как показывает практика, стремление к расширению ни к чему не приводит. Просто ужасно, когда для привлечения публики из классики делают разного рода синтезы с попсой. Кошмарно звучит и не имеет никакого отношения к подлинности. На мой взгляд, нет надобности искусственно расширять аудиторию. Люди сами в состоянии понять, что им слушать. И весь пиар, раскрутка классики –  на мой взгляд, большая ложь. Прививать культуру восприятия музыки – это совсем другой процесс, более связанный с воспитанием в семье, с окружением человека.  Но мы не можем неестественно для развития какого-то человека навязать ему совершенно другую культуру. Это вообще издевательство. Будет хорошо, только когда человек сам дорастет. А тянуть его за уши, - не знаю, зачем? По-моему, это отбивание бюджетов на культурное просвещение, и никакого отношения к реальности не имеет.

«ЛП»: - В чем, на Ваш взгляд, великая сила искусства?

- Она в великой силе человека, который создает это искусство в кооперации с чем-то Высшим. Сам по себе человек мало что значит. И только подключение к пространству нас творчески наполняет, понимаете? И сила человека – в его связи с Высшим разумом, и в вере в эту связь, в умении  работать с нею. Именно в этом и корни наши.  К сожалению, многие люди не используют такие гигантские возможности.  Я считаю, что каждый человек гениален. Просто в  одних природные данные проявились, а в других – сокрыты. Или человек не может их найти, не понял, как искать. Или не знал, что надо проявить терпение, и т. д.  Дело только в этом.

Автор: Татьяна МИГУЛИНА